olgapalagina.ru

В самых бездонных тенях этого мира обитал один Архонт. А если вы, досточтимый читатель, не ведаете, кто таков Архонт, я вам с превеликим удовольствием поведаю эту тайну. Ещё от самого сотворения мира сии сущности верно служили печально известному Демиургу — архитектору иллюзий, строителю ловушек, пожирателю чужих сил. Собирал он через них свою жатву. Но жатва та была не пшеница и не виноград, а нечто куда более тонкое — человеческие страсти, переживания, боль и недобрая радость. И вот однажды тот Архонт, вместе с сонмом своих братьев, устремился на обычный промысел. Парил он над домами людей, невидимый и вездесущий, словно ночной ветер. Где-то сеял гнев и раздражение, где-то разжигал ненависть, а где-то — что было не менее опасно — сеял чрезмерную, бурную радость, что разъедает душу, словно кислота. Делал он это просто и хитро одновременно. Вот сидят молодожёны, завтракают в лучах утреннего солнца. Пролетает Архонт и окутывает голову молодого мужа удушливым дымом чёрных мыслей. Муж сначала пытается отмахнуться, не реагирует, но Архонт кружит снова и снова, пока тот не прислушивается к внезапно одолевающим его сомнениям. И тогда муж смотрит на жену уже другими глазами — с холодком нелюбви, и непременно находит, в чём её укорить. Зубы сводит от желания уколоть. И вот, в их только что начавшейся счастливой жизни — первый скандал. А из разбитых сердец уже полилась золотая энергия тонкими ниточками в хрустальный сосуд, что держит в руках Архонт. Или подлетает стая Архонтов к кабинету важного начальника. Кружит над его головой, дурные мысли нашептывает. И вот начальник впадает в слепую ярость, начинает тиранить подчинённых, а весь коллектив кипит и бурлит от недовольства. И полились многие ручейки золотого света в сосуды. А бывает и так: соперничают меж собой два человека, и всё между ними по-братски, по-простому. Но прилетают Архонты и начинают одному голову дурить. Если тот сдержится — всё останется как прежде. А если послушает, начнёт гордиться своим превосходством, в сердце его вырастает ядовитая радость — злорадство. И тогда щедро потекут ручейки от обоих в сосуды: у одного — от чувства гордыни, у другого — от обиды и смятения. Вот так Архонты и собирают свой хлеб. Изначально они лишь подбирали то, что люди отдавали сами. Но потом главному Демиургу показалось этого мало. Его ненасытная утроба требовала всё больше. И он придумал сеять войны, трагедии и несчастья, дабы собирать рекордные урожаи. Ибо в жадности Демиургу нет равных. И изливались ручьи, реки, целые водопады из человеческих сердец в его ненасытную утробу, и всё ему было мало. Архонтам едва перепадали крохи от этого пиршества. Но никто не смел даже возроптать, ибо боялись его больше смерти. И вот так изо дня в день вылетал и наш Архонт собирать урожай страданий и тёмной радости. По всем домам мира скитался он, и всегда собирал вдоволь. Если человек с первого раза не поддавался, со второго или третьего он обязательно сдавался на милость Архонтам, отдавая свою порцию Божественной Энергии. Таким образом Демиург научился воровать то, что ему не принадлежало. Ибо по закону мироздания люди могли только добровольно отдавать ему свою силу. Но однажды случилось то, что перевернуло всё. Архонт подлетел к маленькому домику с цветущим садом. Здесь он ещё никогда не был. И, как обычно, принялся распространять свой смрад на головы его обитателей. Первый раз — ничего. Второй раз — тщетно. Третий — словно он и вовсе не существовал. Уже от собственных чёрных мыслей ему ничего видно не стало, а люди ходят, светятся улыбками. Он уже хотел позвать на помощь других Архонтов, как вдруг заметил в саду старца. Тот сидел под старой яблоней, закрыв глаза, и лицо его было безмятежно. Архонт метнулся к нему, попытался проникнуть в его мысли — и наткнулся на стену. Не на ту, что из камня, а на ту, что из тишины. Старец не думал ни о чём. Он просто. был. И в этом покое было больше силы, чем во всей тьме, которую Архонт знал прежде. Он позвал на помощь других Архонтов. Те тоже стали чадить своим мраком как могли, нагнетая тревогу и страх на всех обитателей дома. Но ничего не происходило. Улетели они на совет к Демиургу. Демиург же, услышав об этом, пришёл в ярость. Ему недоступность энергии нескольких человек показалась кражей из его жатвы. И он решил сломать их во что бы то ни стало. Он послал в этот дом болезнь... Долго болело единственное дитя, и мать ночи напролёт не смыкала глаз, и отец бегал за лекарями, и мудрый старец молился у порога. Но душа малыша, чистая и светлая, тихонько вознеслась в небеса на тридцатый день. Архонты злорадно потирали руки, ожидая вала отчаяния, гнева на Создателя и чёрной бездны горя. Но семья, похоронив младенца, не впала ни в гнев, ни в обиду. Они приняли это как неизбежное, их любовь к ушедшему малышу была сильнее смерти. Тогда Архонты взялись за всё поселение. В дома людей пришла Чума, и выкосила половину народа. Души их, одна за другой, улетали на небо. Но даже умирая, они не поддавались на чёрные мысли Архонтов, уходя с миром в сердцах. После Демиург послал на это поселение войну. Погибли почти все оставшиеся жители. Ангелы уносили их одного за другим в вечный Свет. Остался лишь мудрый старец и та самая семейная пара, потерявшая ребёнка. Кружат Архонты над ними, жалят, травят. А ничего поделать не могут. И сочли они это досадной аномалией — и только. И, сговорившись скрыть своё бессилие от Демиурга, отступили. Полетели в другие селения, туда, где земля была плодородна для их чар, где люди сами, безо всякой помощи, находили повод для страдания или безудержного веселья, захлёбываясь в собственных крайностях. А наш Архонт оказался любопытным. Ему стало интересно: как так? Простые люди, а невозможно на них никак повлиять! Ни одной капельки энергии выдавить. Это зацепило его. Они не стали для него кормом, и он решил к ним присмотреться внимательнее. Люди и старец перебрались в другое селение и начали там жить и работать. Архонт кружил вокруг их дома круглыми сутками. Семья и старец, бывало, страдали от голода, но ничего не менялось. Они были уверены и спокойны, и тихая улыбка радости никогда не покидала их лиц. Тогда Архонт, решив испробовать последний довод, послал им искушение в виде большой суммы денег. Но они, найдя их, часть пожертвовали нуждающимся соседям, а остальное вложили в общее дело. Не было в их душе ни ликования, ни чрезмерной радости. Всё было принято с той же тихой благодарностью. Архонт уже давно не получал от них ни капли той пищи, что питала его тысячелетиями. Бился он, пытался разгадать их тайну, сыскать к их душам ключ. Но ни хворь, ни беда, ни мирские утехи не брали их. Что бы ни посылала им судьба, они лишь с тихой, светлой благодарностью принимали всё от Создателя и продолжали жить — ровно, спокойно, без суеты. Его разум, тысячелетиями знавший лишь законы хищничества, не выдержал. И начал наш Архонт таять. Он бормотал в пустоту, спорил с собственной тенью, пытаясь найти логическую брешь в их поведении. Вёл бесконечные беседы с собою, не ведая, как такое статься может. Многие тысячи лет собирал он жатву — с самых первых дней, как человек ступил на эту Землю, — но такого никогда не видел. И самое дивное (и страшное для него) было то, что этот тихий свет, их непоколебимый покой начали перенимать соседи, знакомые и друзья. И постепенно таких людей становилось всё больше в этом селении. Узрев это, Архонты тайно посовещались и решили умолчать об этом явлении. Ибо знали: если Демиург проведал бы об этом, гнев его был бы страшен, а кара — неминуема. Наш Архонт совершенно утратил аппетит. Его стали терзать сомнения в устройстве мироздания, А привычная картина мира рушилась на глазах. Он истончал и начал терять плотность. Та человеческая энергия, которой он питался тысячелетиями, вдруг вызвала у него отвращение. Он стал чураться себе подобных и прятаться в тени. Его одолевали мучительные вопросы: «Что я такое? Что я творю? Зачем я существую?» И вот однажды он стал прозрачным, словно тёмный туман на рассвете. В глубокой печали он проник в дом тех самых людей и увидел на руках у женщины новорождённого младенца. От неё исходило ТАКОЕ сильное золотое сияние! Этим светом она обволакивала дитя, словно коконом. И этот свет был не ярким, не ослепляющим — он был тёплым и родным. Архонт протянул руку, чтобы коснуться этого дивного света, но едва погрузил в него свою невидимую длань — как вдруг весь оказался залит этим золотым сиянием. Свет проник сквозь него, словно вода сквозь песок, и в тот же миг женщина с младенцем показались ему самыми близкими и родными существами на свете. Он замер, сражённый этим неожиданным открытием. Ему захотелось навсегда остаться подле этой женщины и этого младенца. Одно лишь созерцание их приносило ему неимоверную, тёплую радость. Он не мог понять, что это за чувство, но знал: оно — настоящее. Оно — его. Оно — всё, чего ему не хватало все эти долгие, пустые, бесплодные годы его существования. Он встрепенулся и, будто ожив другою жизнью, метнулся к дверям. Но вдруг в полумраке сеней его остановило старинное зеркало. Из глубины на него смотрело существо с иссохшим, безобразным лицом, с глазами, в которых застыла тьма. Существо, что тысячелетиями питалось чужой болью, чужими слезами, чужим отчаянием. Архонт отшатнулся. Но тут внимание его привлекло нечто невиданное. Посреди иссохшей, полупрозрачной груди, там, где веками зияла пустота, теплился крохотный огонёк. Он был тускл — словно свеча в далёком окне, что вот-вот погаснет. Почти незаметен. Но он был. Живой. Чистый. Настоящий. Свой. Архонт смотрел на него, не дыша — боялся, что от малейшего движения огонёк исчезнет, как исчезают сны на рассвете. Но тот не гас. Он мерцал ровно и спокойно, будто ждал, когда его заметят. — Не может быть... — прошептал Архонт, и голос его был похож на шелест сухих листьев. — Архонты и Свет несовместимы... Но огонёк в его груди пульсировал всё сильнее. В голове его всё смешалось. И он стремглав вылетел из дома. Ему вдруг нестерпимо захотелось лететь только вверх. И ничто не смогло его остановить: ни другие Архонты, цепляющиеся за края его одежды чёрными, судорожными пальцами, ни сам Демиург, что ревел позади, пытаясь удержать его своей тяжёлой, удушливой властью. — Куда ты?! — взвыл Демиург, и в его голосе впервые за вечность зазвучал не гнев, а липкий, животный страх. — Ты не смеешь! Ты — мой! Ты принадлежишь тьме! Демиург знал: если один Архонт сможет уйти — за ним последуют другие. И тогда его власть рухнет. Ибо держалась его власть только на страхе. Но Архонт лишь на миг обернулся. И в этом взгляде было столько тихой, несокрушимой силы, что Демиург в ужасе отринул от него свои длинные руки-клешни. А он ускользал от них, словно вода сквозь пальцы, словно сон на рассвете. Они верещали ужасными голосами, обжигаясь о зарождающееся в нём сияние, но он уже не слышал их. А он летел. Всё выше, выше и выше — сквозь слои тьмы, сквозь пелену иллюзий, сквозь собственные страхи и сомнения. И с каждым мгновением он становился всё легче, всё прозрачнее, всё светлее. И вот — он увидел Его. Бескрайний простор золотого Света, что раскинулся перед ним, был не просто светом. Это была сама Любовь. Чистая, безусловная, безграничная — та, что не требует ничего взамен. Что не судит. Не делит на праведников и грешников. А просто принимает. И он с лёгкостью шагнул в этот Свет. И в тот же миг ощутил то, чего не чувствовал целую вечность: он оказался дома. Ему стало так хорошо, так спокойно, так радостно от этого. И так бывает, досточтимый читатель. Иногда те, кто казался потерянным навсегда, находят дорогу домой. Иногда те, кто служил тьме, вспоминают, что они другие. Иногда достаточно одной чьей-то искры, одного прикосновения любви, чтобы перевернуть целую вечность. Говорят, с того дня в доме, где жили те люди, каждую ночь стал зажигаться маленький золотой огонёк. Не свеча, не лампада — просто свет. Тёплый, ровный, чуть заметный. Соседи рассказывали, что по ночам у детской кроватки замирает прозрачная тень — и долго стоит, не шелохнувшись, глядя на спящего младенца. Но это уже совсем другая история.

Вот что я тебе поведаю, досточтимый читатель. Давным-давно, когда не было ни времени, ни пространства, существовал только Великий Поток. Он был похож на бесконечный, сияющий океан, в котором не было ни дна, ни берегов. В нём кипела жизнь, но ему некого было обнять, не с кем было поиграть — ведь он был Один. И тогда Великий Поток решил сотворить Большую Игру. Он сделал глубокий вдох и выдохнул из себя миллиарды крошечных искорок. Одни искорки решили поиграть в «застывание» и стали холодными камнями и горами. Другие захотели летать, бегать и прыгать — и стали ветром, птицами и зверями. А третьи, самые любопытные, захотели почувствовать себя отдельно ото всех — и стали людьми. Игра получилась слишком хорошей. Люди настолько увлеклись своими ролями, что забыли главное — они все играют в одну игру. Время шло, и они ловко научились врать — другим и себе. Научились называть «моим» то, что не принадлежит никому. Научились любить одних и ненавидеть других — и поверили, что разделение реально. Они строили стены из обид и называли их защитой. Они копили боль и называли её опытом. И чем больше они забывали, тем реальнее казалась Игра. Юный Элиан тоже не избежал этой участи... А ведь когда-то он был другим. Он родился в деревне, где солнце касалось земли своими тёплыми ладонями, а ветер приносил запах цветущих лугов. Он любил сидеть на берегу реки и смотреть, как вода обнимает камни, как свет играет в струях. Ему казалось, что мир — это огромное, доброе существо, которое дышит вместе с ним. Но однажды всё изменилось и мир показал себя по-другому. Отец ушёл на войну и не вернулся. Мать тяжело заболела. Соседи, которые раньше улыбались, теперь отворачивались, когда он просил помощи. Каждый был занят своими проблемами. Однажды, когда стало совсем тяжело, он обратился за помощью к состоятельным родственникам, но услышал лишь звук задвижки и торопливые удаляющиеся шаги. И Элиан всем своим существом ощутил, что мир стал холодным и жестоким. Мать умерла в ту ночь, когда за окном выла метель. Элиан сидел рядом, держа её холодную руку, и ждал, что она вот-вот откроет глаза и улыбнётся. Но она не открыла. И в этот момент, когда его сердце разрывалось от боли, он почувствовал — что-то вошло в комнату. Не через дверь. Просто появилось. Тень. Пугающая и непостижимая. Она стояла в углу, и он знал: теперь она всегда будет рядом с ним. Тогда Элиан покинул деревню и отправился в каменистую, безлюдную пустыню. Он ушёл как можно дальше от людей, надеясь, что вдали от них жизнь причинит ему меньше боли. Выбрав самое дикое место, он начал возводить вокруг себя высокую каменную стену. Он хотел укрыться от пронизывающих ветров, равнодушных взглядов и бесконечных бед, которые, как ему казалось, преследовали его повсюду. Но вокруг лишь выли холодные ветры, а Тень стояла неотступно рядом. Теперь она всегда была с ним. Не отставая ни на шаг, она шептала ему, что он ничтожен, что всё бессмысленно, что никто не придёт на помощь и что он совершенно никому не нужен в этом мире. И чем больше он верил этому зловещему шепоту, тем огромнее становилась Тень. Он строил и строил высокую стену, поднимая камень за камнем, вкладывая в каждый всё своё отчаяние и горечь разочарования. Руки были в кровь, спина горела огнём, но он не останавливался. С каждым днём камни становились всё тяжелее, словно наливались его собственной болью. Стылые ветра становились сильнее и мир постепенно погружался во мрак. И ему казалось, что этот мир — враждебный, злой — вот-вот обрушится на него и раздавит. — Я так устал… — шептал он, укладывая очередной булыжник. — Сил больше нет. Мир такой огромный, холодный и чужой. Почему он не любит меня? Но мир не отвечал. И однажды случилось землетрясение. Стена рухнула. Огромный валун, который Элиан с таким трудом водрузил на самую вершину, едва не погреб его под собой. Он чудом успел отскочить. Элиан стоял и смотрел на обломки — на эту груду холодных, бездушных камней, в которые он вложил столько сил. И в нём что-то оборвалось. Он упал на эти камни и зарыдал. Он лежал один на холодных камнях, плакал и бил по ним кулаками. — За что?! За что мне всё это?! Почему я? — он кричал на камни, на ветер, на небо, которое не отвечало. И вдруг неведомый голос зазвучал где-то рядом — тёплый, спокойный и глубокий. Он показался Элиану давно знакомым. Это говорил Старый Камень — тот самый валун, который едва не раздавил его. — Почему ты бьёшь меня, Элиан? — спросил Камень. Элиан вздрогнул и замер. Он оглянулся — вокруг никого. — Кто здесь? — испуганно прошептал он. — Я здесь. Тот, кого ты называешь камнем. — Камень?! — Да. Я лежу прямо перед тобой. И ты слышишь мой голос. — Но как? — Мы ведь с тобой созданы из одной энергии, — голос был таким же твёрдым и спокойным, как сам валун. Элиан не верил своим ушам. Он подошёл к Камню, присел на корточки и осторожно коснулся его холодной поверхности. — Мы с тобой… из одной энергии? Элиан молчал. Он хотел понять, но не мог. — То, что ты называешь камнем, и то, что ты называешь собой — это один и тот же Великий Поток, — продолжил Камень. — Просто я однажды выбрал быть твёрдым и неподвижным. А ты решил быть мягким и испуганным. — Но я не решал, — прошептал Элиан. — Я не хотел быть испуганным. Просто всё так случилось… — Перестань бояться, — сказал Камень. — Просто протяни руку и почувствуй меня. Элиан отдёрнул руку. — Нет. Ты холодный. Ты мёртвый. Ты... — Я такой, каким ты меня желаешь видеть, — спокойно ответил Камень. — Посмотри ещё раз. Не глазами. Сердцем. Элиан доверился его словам и закрыл глаза. Он попытался забыть о том, что Камень чуть не убил его. Он попытался подумать о нём с любопытством, как когда-то в детстве думал о реке или о солнечном свете. Холод камня впивался в ладонь, словно тысячи ледяных игл, и Элиану хотелось отдернуть руку, закричать и снова ударить. Но он стиснул зубы и продолжал держать руку. Он дышал на холодный камень, отдавая ему своё тепло, свою усталость, своё одиночество. «Я вижу тебя, — думал он, и его горячие слёзы капали на серый бок валуна. — Ты такой же, как я». И тогда лёд тронулся. Не снаружи. Внутри. Камень под его пальцами перестал быть камнем. Он стал пульсировать, словно живое сердце, и сквозь кожу Элиана в него хлынуло мягкое, голубое сияние. И в тот миг Элиан услышал — не ушами, а всем телом, — как Камень дышит. Как течёт сквозь него тот же Поток, что и сквозь самого Элиана. И в этом дыхании не было ни холода, ни враждебности — только тихое, вечное «я есть». Сияние кружилось вокруг ладони Элиана, касалось его лица, проходило сквозь него. Элиан смотрел на свои руки — они светились. Он смотрел на руины своей стены — камни больше не лежали мёртвой грудой, они тоже мерцали и были полны живой энергией. Ветер, который ещё минуту назад был холодным и враждебным, вдруг ожил и стал знакомым и тёплым. И Элиан почувствовал. Вернее, на него потихонечку снизошло озарение. Это он создаёт мир вокруг себя. Весь окружающий мир происходит ОТ него. И тогда он прикоснулся к Камню в последний раз — уже не со страхом, а с благодарностью, — он увидел, что через них обоих течёт один и тот же Вечный Поток. И понял: разделение было лишь игрой. Он долго сидел неподвижно. Ветер стих. Где-то вдалеке пели птицы — впервые за много лет он услышал их. И тогда он встал. Обернулся к своей Тени, ожидая увидеть чёрное чудовище, годами шептавшее ему о ничтожности. Но перед ним теперь стояло нечто иное. Тень замерла, лишённая прежней силы. Элиан понял: она никогда не была частью его души. Это был лишь слепок боли, монумент страха, который он сам вылепил из боли и отчаяния. И когда внутри вспыхнул свет, этот слепок потерял основу. Он подошёл к ней и случилось чудо. Тёмная масса затрепетала. Мгла уступила место бархатистым оттенкам синего и фиолетового, и Элиан почувствовал запах дождя, который только что прошёл по раскалённой земле. Из деструктивной сущности рождалось нечто новое и прекрасное. — Ты всё равно останешься один, — прошипела она в последний раз. Но голос её дрожал. — Я знаю, — ответил Элиан. — Но теперь я не боюсь быть один. Потому что я — это всё. Через мгновение вместо жуткой Тени вокруг Элиана порхали сотни бабочек. Их крылья переливались цветами вечернего заката. Они взмыли в воздух и разлетелись, неся миру красоту, рождённую из преодолённой тьмы. И в них он тоже увидел энергию Великого Потока. Элиан улыбнулся. Всё оказалось до смешного просто: он не сражался с Тенью — он изменил своё состояние. И этого оказалось достаточно. Он понял главное: даже самая страшная энергия отчаяния перестаёт быть разрушительной, если пропустить её через сердце, наполненное любовью. Тогда она становится не проклятием, а топливом. Для творчества. Для жизни. Для света. Он вышел из-за руин своей стены и отправился туда, где когда-то жил. Под его ногами, там, где он ступал, из сухой земли пробивалась трава и цветы. Там, куда падал его взгляд, тучи расступались, и выглядывало солнце. Всё менялось. Всё жило в едином потоке жизненной энергии. Всё было наполнено радостью и игрой. Он улыбался каждому встречному, как самому родному человеку. Он смеялся, глядя на щебечущих птиц, на облака, спокойно плывущие по небу, и понимал: всё гораздо проще устроено, чем он думал. И тогда к нему подошла женщина. Она смотрела на него с недоумением, но в глазах её была не насмешка — а что-то другое. Что-то похожее на узнавание. — Ты Элиан? — спросила она. Он кивнул. — Я помню тебя, — сказала она. — Ты просил у нас помощи. Я тогда не открыла дверь. Прости меня. Элиан посмотрел на неё. В её глазах он увидел ту же Тень, что когда-то неотступно стояла рядом с ним. Только она была меньше. И казалась не такой страшной. Он не сказал ни слова. Просто шагнул вперёд и обнял её — крепко, как мать, которую когда-то потерял. Женщина заплакала. И тень в её глазах померкла. Люди смотрели на него с недоумением. Кто-то смеялся. Кто-то говорил, что он сошёл с ума. Но Элиан смотрел на них и узнавал в каждом частичку Великого Потока. Он ведь только что вспомнил: мир — это не то, что с тобой случается. Мир — это то, что ты сам создаёшь внутри себя. И теперь, когда он это знает — игра станет другой. И вот, досточтимый читатель, пришло время на мгновение закрыть глаза. Услышать тишину. И спросить себя: когда в последний раз ты чувствовал, что это ты творишь мир вокруг себя? Или всё-таки мир до сих пор играет с тобой в свою игру?